uken
Home / Новини / «Богословие Народа Божьего – связь богословия с жизнью Церкви» (доклад Войчеха Суровки ОР)

«Богословие Народа Божьего – связь богословия с жизнью Церкви» (доклад Войчеха Суровки ОР)

Фото: Євро-Азіатська акредитаційна асоціація

Фото: Євро-Азіатська акредитаційна асоціація

23 июня в Храме Святого Духа при НаУКМА состоялся научно-методический семинар «Актуальные проблемы современной теологии». Среди выступавших – такие признанные отечественные исследователи, как Андрей Баумейстер, Юрий Черноморец, Михаил Черенков и другие. Директор Института религиозных наук в Киеве Войцех Суровка ОР выступил перед коллегами с докладом на тему «Богословие Народа Божьего – связь богословия с жизнью Церкви». Предлагаем текст вашему вниманию.

 

Войчех Сурувка ОР

Богословие Народа Божьего – связь богословия с жизнью Церкви

Искренне благодарю организаторов за приглашение участвовать в необычайно интересной встрече. Тема нашего семинара – «актуальные проблемы современного богословия». Перед тем, как мои коллеги приступят к обсуждению конкретных вызовов, которые стоят перед современным богословием, я бы хотел задуматься о статусе самого богословия. У меня сложилось впечатление, что мы очень легко переходим в этом вопросе к повестке дня, разумея богословие на уровне с другими академическими дисциплинами, забывая о его специфике. По-моему, она состоит в обязательной связи с Церковью.

I

Я бы хотел начать мое выступление с короткого тезиса, сформулированного кардиналом Й. Ратцингером. В одной из своих работ он утверждает, что «богословие либо пребывает в Церкви и с Церковью, либо же его нет вообще» [1].

Для обоснования своего тезиса кардинал Ратцингер выходит из евангельского и вместе с тем экзистенциального утверждения на тему обращения. «Обращение – это событие смерти». Иначе говоря: «Я» перестает быть автономным, пребывающим в самом себе субъектом. Полнота нашей экзистенции берет основание в опыте крещения, либо же радикального обращения. Когда Иисус посылал апостолов, чтобы «делали других Его учениками», Он связывал это обучение с крещением. Крещение – это изменение нашей экзистенции. «И уже не я живу, но живет во мне Христос» (Гал 2, 20) – утверждает апостол Павел. Это изменение касается и нашего мышления. Тот же апостол Павел пишет: «преобразуйтесь обновлением ума вашего» (Рим 12, 2).

Богословие предполагает новое начало в мышлении, не являющееся результатом нашей собственной рефлексии, а происходящее от встречи со Словом, которое всегда нам предшествует. Решение принять это новое начало мы называем обращением. Поскольку нет богословия без веры, его нет и без обращения. Кардинал Ратцингер подчеркивает в своем тексте, что «шанс на творческое богословие тем больший, чем более вера стала настоящим опытом и чем более обращение в болезненном процессе изменения приобрело внутреннюю очевидность» [2]. Я полагаю, что этот принцип будет для нас более наглядным, если мы посмотрим на призвание иконописца в традиции восточного христианства. Это очевидно, что путь его художественного совершенства должен идти в паре с путем его духовного развития и святости. Потому связь богословия и святости – это не чисто сентиментальная и пиетическая болтовня, но она вытекает из логики вещей и подтверждается во всей истории богословия. «Афанасия невозможно представить без нового опыта Христа, который пережил монах Антоний (…) Бонавентуру и францисканское богословие XIII века – без мощного нового раскрытия Христа в лице святого Франциска Ассизского» [3]. На этот же факт обращал внимание М.-Д. Шеню: «Монашеское богословие исходит из монашеского состояния. Богословие св. Фомы Аквинского исходит из первых намерений св. Доминика. Францисканское богословие Бонавентуры исходит из духовного опыта св. Франциска» [4]. Связь богословия и святости не является чем-то случайным и второстепенным, но вытекает из самой логики богословия как науки церковной.

Этот раздел я бы хотел завершить еще одним сильным утверждением Й. Ратцингера: «Самой рациональности не достаточно для создания великого христианского богословия» [5]. Если Церковь и авторитет Церкви являют для богословия чуждый научности фактор, то в одинаковой мере под угрозой находятся и богословие, и Церковь, поскольку Церковь без богословия беднеет и слепнет, но богословие без Церкви растворяется в произволе.

II

Обращение, о котором шла речь, это также и акт послушания. И тут перед нами открывается второй аспект «церковности» богословия. Забота о Народе Божьем была доверена пастырям, потому, с одной стороны, обязательно следует осмыслить связь, которая появляется между богословом и Народом Божьим (то есть верой простых людей), а с другой стороны, отношение между учением богословов и учением Магистериума Церкви.

Кардинал Ратцингер пишет, что «послушание Церкви – это конкретное проявление нашего послушания. Церковь является новым и большим субъектом, (…) является нашей современностью с Христом: нет иной» [6]. Для богословия Церковь – это не ненаучная инстанция, а основа его экзистенции и его условие. Это не абстрактный принцип, а живой субъект и конкретное содержание. В том же духе писал Иоанн Мейендорф: «Церковь для Отцов была не интеллектуальной проблемой, а живым контекстом всего богословия» [7].

В «Инструкции о призвании богослова в Церкви», изданной Конгрегацией Науки Веры и редактированной кард. Ратцингером, мы читаем, что «свойственная богословским исследованиям свобода реализуется в пределах веры Церкви»[8]. И далее: «В богословии эта свобода изысканий вписана в рациональное познание, предмет которого происходит из Откровения, переданного и интерпретированного в Церкви под руководством Магистериума и принятого верой. Упустить эти имеющие принципиальное значение основания, означает перестать заниматься богословием» [9].

Если богословие рассматривает то, что является его сутью, только как препятствие, то как может оно быть плодотворным. Следует включить Церковь и догмат в богословские расчеты как одаривающую силу, а не как путы. Первостепенным благом, за которое Церковь несет ответственность, это вера малых. Это должен осознавать тот, кто не занимается исключительно частными исследованиями, но учит от имени Церкви[10].

III

В завершение позволю себе процитировать обширный фрагмент из статьи кардинала Ратцингера. Он хорошо описывает искушения и величие богословия:

ws

«По случаю лекции, которую я должен был прочитать на юге Италии, я смог посетить прекрасный собор небольшого городка Троя в Апулии. Мое особое внимание привлек несколько таинственный рельеф на амвоне, датированный 1158 годом. Уже намного раньше один из моих друзей пробудил во мне интерес к этому рельефу, ибо согласно его интерпретации он представлял аллегорический образ богословия, истинную laus theologiae – похвалу богословию в Церкви и для Церкви. Этот рельеф изображает трех животных, в позиции которых относительно друг к другу художник наиболее выразительно хотел представить положение современной ему Церкви. Ниже всех мы видим агнца, на которого жадно накинулся могучий лев. Сжимает его в своих мощных лапах и придерживает зубами. Тело агнца уже разорвано. Видно кости и видно, что части уже съедены. Только бесконечно грустный взгляд животного убеждает зрителя в том, что наполовину разорванный агнец еще жив. Рядом с бессилием агнца лев является выражением грубой силы, которой агнец не может противопоставить ничего, кроме своего беспомощного страха. Ясно, что он обозначает Церковь, а еще лучше: веру Церкви и в Церкви. Таким образом, в этом изображении мы имеем дело с «отношением положения веры», которое, кажется, в наибольшей мере пессимистично: настоящая Церковь, Церковь веры, выглядит едва не поглощенной львом власти, в когтях которого пребывает. Она может разве что сносить свою участь в беспомощной печали. Но изображение, которое с должным реализмом передает по-человечески безнадежное положение Церкви, является также и выражением надежды, осознающей непобедимый характер веры. Эта надежда представляется особым образом: на льва накидывается третье животное: маленький белый пес. Его силы по отношению ко льву абсолютно непропорциональны, однако с зубами и когтями он кидается на чудовище. Возможно, сам станет его жертвой, но его атака заставит бестию кинуть агнца.

Если значение агнца до определенной меры понятно, то открытым остается вопрос: кто такой лев? Кто такой белый пес? (…) Поскольку это произведение создано во времена Штауфов, оно могло быть близким к намерениям представить каким-то образом борьбу между властью императоров и Церковью. Но вероятно более правильным является понимание целого изображения путем применению языка символов христианской иконографии. Согласно ей лев может представлять дьявола или также – конкретней – ересь, которая вырывает из Церкви тело, разрывает его и пожирает. Белый пес – символ верности; это пастушеский пес, обозначающий самого пастыря: пастырь добрый полагает жизнь свою за овец (Иоанн 10, 11). Остается только вопрос: где в этом драматическом столкновении трех существ находится богословие? По мнению моего друга, этот маленький храбрый песик, спасающий веру от атаки льва, – образ святой науки. Но чем больше я размышляю, тем больше мне кажется, что изображение – если уж интерпретировать его согласно этой линии – оставляет вопрос без ответа. Образ – это не просто похвала богословию, но вызов, испытание совести, открытый вопрос. Ясно описано только значение агнца. Но остальные животные, лев и пес – не означают ли они две возможности богословия, его противоположные пути? Лев – не воплощает ли он историческое искушение богословия господствовать над верой? Не воплощает ли он ту violentia rationis – независимого и брутального разума, о котором спустя сто лет Бонавентура будет говорить как об ошибочной форме богословского мышления? А храбрый пес обозначает в таком случае противоположный путь богословия, осознающей свое служение вере, и потому он согласен выставлять себя на посмешище, призывая к порядку неумеренность и деспотизм чистого разума. Однако, если это так, то какой вопрос представляет рельеф с амвона в Трое для проповедников и богословов всех времен! Он подставляет зеркало как тому, кто говорит, так и тому, кто слушает. Это испытание совести для пастырей и для богословов. Ибо и одни, и другие могут быть как теми, кто пожирает, так и теми, кто защищает. И потому как бесконечный вопрос этот образ касается нас всех» [11].

***

[1] J. Ratzinger, Prawda w teologii, tłum. M. Mijalska, Kraków 2005, s. 50.

[2] J. Ratzinger, Prawda w teologii, tłum. M. Mijalska, Kraków 2005, s. 64.

[3] J. Ratzinger, Prawda w teologii, tłum. M. Mijalska, Kraków 2005, s. 65.

[4] J. Duquesne, O wolności poszukiwań teologicznych. Rozmowy z o. M.-D. Chenu, tłum. A. Paygert, Warszawa 1977, s. 104.

[5] J. Ratzinger, Prawda w teologii, tłum. M. Mijalska, Kraków 2005, s. 65.

[6] J. Ratzinger, Prawda w teologii, tłum. M. Mijalska, Kraków 2005, s. 69.

[7] И. Мейендорф, Живое Предание, Москва 2004, с. 129.

[8] W trosce o pełnię wiary. Dokumenty Kongregacji Nauki Wiary 1966-1994, Tarnów 1995, s. 357.

[9] W trosce o pełnię wiary. Dokumenty Kongregacji Nauki Wiary 1966-1994, Tarnów 1995, s. 357.

[10] Ср. J. Ratzinger, Prawda w teologii, tłum. M. Mijalska, Kraków 2005, s. 79.

[11] J. Ratzinger, Prawda w teologii, tłum. M. Mijalska, Kraków 2005, s. 80-82.

Leave a Reply

Your email address will not be published. Required fields are marked *

*